Когда Емельянов подъехал к своему долу, два казака у его крыльца держали под уздцы мышастого долгогривого жеребца не хуже того, на каком ускакал Афанасий Лаврентьевич. Конь косил пугливым глазом, прядал ушами и беспокойно переступал. Тонкая серебристо-голубая кожа на его шее вздрагивала. С удил на сухую траву падала хлопьями белая пена.

– Здоровы, казаки! – окликнул Федор.

– Здоров, гость торговый! Околдовал тебя жеребец? – отозвался Никифор Снякин. – Видал я намедни, как ты на него загляделся. То я его и дворянам не отдал – тебе сберег. Неделю ходят толпой, друг у друга отбить хотят.

– Буде врать, – одернул его Федор. – Кабы цену дали, и ты бы отдал, да просишь безбожно, за то не берут.

– Цена по товару, и товар по цене, – ответил Снякин.

– Какая ж твоя последняя цена? – сурово спросил Федор.

– Строг ты, купец! Весь в покойного батьку! Наша цена – как первая, так и последняя, – ответил с достоинством Снякин, – полтораста рублев, и уздечка твоя, да и все четыре подковы бери в придачу, – лихо добавил он.

– А на каждой по восемь дыр, да в каждой дыре по гвоздю, да по три шипа на каждой подкове прикинь – то и сходно! – подхватил второй казак.

– Пустобрехи, право! – усмехнулся Емельянов. – Сто с четвертью получай да вина полведра – вот тебе красная цена. Попусту врать не люблю. Любо – бери, нелюбо – уходи. Назад не покличу: обычай таков у меня!..

– Не купецкий обычай! Купцу о цене рядиться – что мед пить! – сказал казак. – Ставь ведро да бери жеребца – деньги надобны… – заключил он, сдаваясь.

3

Емельянов один на двуколке подъехал к дворянскому дому и пешком прошел по двору Ордина-Нащекина. Дворянин без спеси, по-дружески встретил его у дверей и провел в просторный, богатый покой, стены которого были необычно украшены саблями, кинжалами, секирами разной иноземной и русской работы. В двух железных кольцах, свисавших с потолка, качались два ярких попугая. Большое веницейское зеркало