Доставили мы его в родную часть. Зобов с порога встретил беглеца чуть ли не мордобоем.

Я офицеров предупредил строго:

– Та-ак. Специально узнаю: если кто ударит или что другое… Не обижайтесь!

Деревский, его замы, сразу попритихли, приуныли. Они, видно, планировали разорвать парня на куски и доложить, что такого нашли.

Пленные аксакалы сидят в пыли, держатся с достоинством. Степенно переговариваются. Что они думают о нас? Как теперь убедить их в благородстве помыслов «шурави»? Среди заложников наш помощник – дед Фархад. Глазами встретились, разошлись.

Я собрался уезжать, пошёл к машине. Особист вызвался проводить, чуть отстал.

Вдруг слышу сзади:

– О! Дед! Знакомая борода! Ты, что ли тогда к «комитетчикам» приезжал?! Чё молчишь?..

Холодный пот выступил у меня на спине. Я резко повернулся. Капитан Зобов навис над Фархадом. Тот сидел, невозмутимо устремив взгляд вперёд. Дехкане беспокойно зашевелились и с гневом разглядывали старика.

– Капитан, подойдите ко мне…

Скомкав беседу с Зобовым, едва выдавив на прощание приличные слова, я уехал. Но непоправимое случилось. На следующий день сын Фархада принёс нам страшную весть: «Отца убили моджахеды за то, что якшался с советскими».

Такого обвинения для смертного приговора было более чем достаточно.

Парня-солдатика отправили в Союз, в стройбат. Майора Деревского после этой операции прозвали Дубовским и направили в академию. Контакты с ДШБ мы свели к минимуму, но полностью исключить их не могли. Служба есть служба.

Своих не выбирают.

Глаша

Когда ветераны вспоминают войну, сквозь расстояния, годы вырастают перед нами в исполинский рост бойцы-герои; вновь звучат сухие приказы командиров; с коротких привалов слышатся заученные, будто молитва, строчки письма из родимого дома; в часы затишья между боями тревожит душу нестройная песня.