Отчётливо слышно, как свинцовые пчёлы кусают борта машины. Вдруг пулей пробивает брюхо нашего Ми-8 и по касательной задевает лейтенанту штанину на заднице. Кожу едва царапнуло, крови нет. Но на новых… фирменных… американских… джинсах – дыра!

– Да ну, на хер… с вашим Афганистаном! В гробу я видел эту братскую помощь. Чтобы я ещё раз…

Лейтенант разгорячённо жестикулирует руками и, перекрывая рёв моторов, кричит всё это в лицо афганцу. Ахмад боится шелохнуться. Часто моргая, он в страхе глядит на «старшего русского брата». Ни слова не понимает, лишь вздрагивает от каждой новой тирады.

На крик оборачивается второй пилот:

– Что тут у вас? Ранило кого?!

– Да идите вы все в …опу!!!

Проскочили. Вылетаем из ущелья: открылось далёкое пространство; сверху, снизу – везде ласковое голубое небо. Полной грудью вдыхаем горячий воздух. Тень от вертолёта скользит по сине-оранжевым предгорьям. Мелькают внизу скопища приземистых жилищ, ограждённых глухими дувалами, редкие коробки машин, чахлые кусты виноградника…

В тот раз мы засекли все огневые точки духов, вернулись живые, однако старший лейтенант считал этот вылет неудачным.

Ахмад был согласен.

Подобрать квалифицированного проводника-наводчика крайне трудно.

Местное население тропы знает распрекрасно, но куда уходят бандиты, умеют показать только пешком, от базара. Проводить к нужному месту по воздуху – не проси. Крутят головой. Путаются. Таджики, узбеки, хазарейцы, пуштуны и эти… отец народов-то… туркмены. Язык кругом: пуштунский, фарси, дари.

Из кишлака взяли молодого парня, первый раз летит. Боится, дрожит. А в вертолёте и без того тряска, грохот. Русского, естественно, не знает. Не сразу и поймёшь, что бормочет. Языковой барьер – серьёзная проблема. Неожиданно встрепенулся, тычет рукой вниз.