Эльфира больше не казалась ему монстром, теперь он мог смеяться над тем, что еще недавно приносило ему жгучую боль. Происшедшее вызывало только чувство недоумения и презрения к самому себе. «Хотя, – вдруг подумалось Генриху, – отец Сергей наверняка нашел бы и в этой примитивной женщине что-то прекрасное».
В жизни Генриха до поры до времени существовала только одна – прекраснейшая из женщин. Это была его мать. Она казалась ему идеалом красоты и совершенством. Малейший косой взгляд в сторону матери, двусмысленный неуважительный намек на ее еврейские корни, случайное неосторожное движение в переполненном автобусе – все это воспринималось как угроза, и в мальчишке просыпалась ярость. Он готов был наброситься с кулаками на каждого, кто хоть чем-то мог обидеть Викторию Марковну. При всем своем внутреннем обаянии и душевной чистоте Виктория Марковна отнюдь не обладала неземной красотой. Типичная еврейская женщина – туловище чемоданчиком на худеньких Х-образных ножках, кучерявые темные волосы, которые достались в наследство Генриху, жгучие темно-карие глаза. Она ходила, переваливаясь с ноги на ногу, как будто тело было слишком тяжелым для ее тонких нижних конечностей. Походка Виктории могла бы сравниться с походкой оживленной прикроватной тумбочки. Однако глаза ее были столь выразительны, что притягивали внимание, а уж когда мама говорила, замолкали даже самые языкатые и остроумные мужчины. А как она читала стихи! Чего только не было в ее голове: Мандельштам, Пастернак, Есенин, Цветаева...