Гудели лесопильные заводы, не заглушая пенья той змеи, но не хватало бабушке свободы, чтоб выявить возможности свои. Не знаю я ни страсти душ ушедших, ни бабушкиной фабрики лесной, но желтое жилище сумасшедших о ней напоминает мне весной. Шипением и тусклым блеском ока томительно судьбу мою двоя, свернулась в существе моем глубоко от бабушки приползшая змея. Пусть плакать не умею я глазами, пускай люблю любовью неживой, но голос мой, исполненный слезами, поет над ядовитой головой. Любовь, земным рожденная началом, скрывает свой неукротимый рост: конец любви сливается с началом свой собственный змея кусает хвост.

БРАТ И CЕСТРА

Рассветный холодок остер. Луна бледнее перламутра. На берегу воды костер раскладываю я под утро. Но, свой огонь водой туша, я знамение вырожденья слилась горячая душа во мне с холодной, от рожденья. Бывает жизнь и житие. Но житие обычно в ранах. И мной — земное бытие, увы, проходится в двух планах. Две разнородные струи сплотились под одною кожей: струя животной жизни и поток, на облако похожий. Пожар, сжигающий дворы, и пена на пустом пароме… Два лика — брата и сестры живут в едином костном доме. На кровлю падает луна…