Строфа Берггольц торжественно звучала. Ее слова, что врезаны в гранит, Потомству адресованы открыто. Никто не будет на земле забыт, Ничто не будет на земле забыто. Меня вблизи от Минска обожгла Печальная мелодия Хатыни. Негромкие ее колокола Не умолкают в памяти поныне. У Вечного огня в Москве моей, Где похоронен воин неизвестный, Стремление беречь живых друзей Внезапно тоже обернулось песней. …Слез набежавших не стерев с лица, Опять справляя траурную дату, Я прихожу к надгробию отца. И вопрошает он: «Ты съездил к брату?» Над холмиком, где мать погребена, Стою, молчу, вздыхаю виновато. Я знаю, спрашивает и она: «Расул, давно ли навещал ты брата?» И совесть беспокойная опять Допытывается в часы ночные: «Скажи, неужто павших забывать Мы начинаем, братья их живые?» Но если мы забудем их, тогда Ни пакты не спасут, ни договоры Весь этот мир, и новая беда Обрушится на города и горы. Так говорят мне русские леса И камни поседевшие Европы. Родитель мой столетний Цадаса, Мой личный, тоже многолетний, опыт. На всех широтах, где солдаты спят, У каждого святого обелиска Беседует со мною старший брат, Хотя до Балашова и неблизко. И деревце, что посадил отец, Поднявшееся над степной могилой, Мне шепчет: «Приходи же наконец!» Не молкнет этот зов зеленокрылый. Есть кровная, испытанная связь,