Оттого, что в сердце, выжженном, как Египет, Есть тысяча тысяч пирамид! За мной, изъеденные бессонницей! Выше! В костер лица! Здравствуй, мое предсмертное солнце,   Солнце Аустерлица!       Люди!      Будет!       На солнце!       Прямо! Солнце съежится аж! Громче из сжатого горла храма, Хрипи похоронный марш.       Люди, Когда канонизируете имена Погибших меня известней, Помните, еще одного убила война — Поэта с Большой Пресни!

Москва 1915 г.

Мама и убитый немцами вечер

По черным улицам белые матери судорожно простерлись, как по гробу глазет! Вплакались в орущих о побитом неприятеле: «Ах, закройте, закройте глаза газет!»       Письмо. Мама, громче! Дым, дым, дым еще! Что вы мямлите, мама, мне? Видите, весь воздух вымощен громыхающим под ядрами камнем! Ма-а-а-ма! Сейчас притащили израненный вечер. Крепился долго, кургузый, шершавый, И вдруг, надломивши тучные плечи, Расплакался, бедный, на шее Варшавы. Звезды в платочках из синего ситца Визжали: «убит, дорогой, дорогой мой!» И глаз новолуния страшно косится На мертвый кулак с зажатой обоймой. Сбежались смотреть литовские села,