Из царскосельской и прекрасной дали.

Все прощены. Пускай не там, но здесь.

Чего бы жизнь ещё не причинила,

Мы видим свет, а он, конечно, есть,

Когда к утру сгущаются чернила.

Мы не храним – и всё-таки храним

Всезнающего бреда достоверность,

Не понимая, что стоит за ним -

Упрямство или

непустая верность.

Когда накрывает волной тополиного пуха

И в сторону света открыт судоходный июнь, -

Есть в общей гармонии невыносимый для слуха

Горячий избыток – и ярче бликует латунь.

И всё же не бойся, пусти свою радость на волю.

Она при тебе, даже если покатится вниз.

Бумажный кораблик недолго стоит на приколе:

Немного качнуло – и строчки уже понеслись…

Фонарь кормовой на ветру раздувается (где ты?),

Корабль-неумеха, бесстрашный бумажный пловец,

Он тягой попутной на край отправляется света

И думает: это начало. А это – лишь света конец.

В закатный час, когда тепло и свет утратив,

Кровавый диск стоит над миром, будто спятив,

И, словно великанова слюна,

Прихлюпывает лёгкая волна,

Три барышни, три рыбки, три пираньи

Загадывают три своих желанья.

И ни одна не открывает рот -

Хоть очевидно всем, что полон он забот…

И вы, друзья, вытягивая спинки,

Ныряете, как рыбки-невидимки.

И суеты чудовищная пасть

Вас настигает – и даёт пропасть.

Метафора – подзорная труба.

А правда неосознанно груба -

И потому не терпит искаженья.

Но в линзу мощную глядит воображенье,

И начинается серьёзная игра.

Там тени выпуклы

и гроздьями висят.

Туда подошвы легкие скользят.

Там вечность приближается (как будто!).

И длится чудо целую минуту…

И смысла не доищешься с утра.

Спокойный ритм, и строгость, и размер -

Всё, в сущности, напоминает прозу…