Что уже нестрашно лежать во тьме.

Я хочу сказать, что терпеть любовь

Невозможно долее. И, по дну

Своего желанья спасаясь вплавь,

Ты опять оставляешь меня одну.

В пустоте безвоздушной вопросы повисли.

Значит, скоро мой выход, – и я тебе снюсь.

В этой старенькой пьесе с пробелами смысла

Обозначено место, где я появлюсь.

Слово больше, чем жизнь, – и расходится с нею,

Прорывая истёртую, тонкую ткань.

Я, должно быть, совсем говорить не умею.

Но зачем эти слёзы сжигают гортань?

Просто так моя память, вобравшая мёртвых,

Гнев нежданный, забвенье, прощанье и сон,

Прорывается вдруг в этих звуках нетвёрдых.

Угасающий разум почти невесом…

Я готова нарушить молчание – ибо

Сквозь него не проступят рожденье и смерть.

Спи, мой Гамлет, под камнем, похожим на рыбу.

Только даты, наверное, можно стереть.

Что-нибудь из Улисса?

Варяг или грек,

Кто теперь разберёт? – Все мы, в общем, похожи.

И по раннему снегу идёт человек.

Он уходит. И быть по-другому не может.

Успокойся, подумай, уйми свою прыть.

Потому что следы сохраняют вернее

Всё, что так горячо мы старались забыть.

Но – увы! – утро вечера

Не мудренее.

Так, сон во сне разыгрывая в лицах,

Из ничего рождаясь, из черна,

Вокруг себя вращается и длится

Не полная, но полая луна.

Ей чудится, что, вылетев из ульев,

Над нею звёзды делают круги:

Они горят – следы от поцелуев,

И холодеют сладко позвонки.

И в ней опять дрожит посередине

Всё тот же звук, один лишь звук пустой;

Ей светит – в наказанье за гордыню -

Избавиться от тяжести земной.

И по лицу её проскальзывают тени,

Приплясывают тени от теней

Случайной птицы, бабочки, растенья…

И ничего не оживает в ней.

Сплошное небо не пропустит луч.