Шуршат по дну.

Солёный ветер залепляет уши,

Зубрит латынь, смиряет натиск суши,

Слоит волну.

Улитка-день за палец месяц водит,

Одно в другое сонно переходит,

Крючок – в блесну.

С собой закончишь разговоры.

На видимую часть земли

Привычные об эту пору

Глухие сумерки легли.

Как можно жить с такой тоскою,

С такой неволею души -

Когда бессмысленной рукою

Ломаешь все карандаши,

Когда дышать – уже отвага,

Когда о смерти думать лень;

Ты, как бездомная собака,

По дому бродишь целый день

И плачешь, привалившись к двери,

Пока вас ночь не разлучит…

Не потому что ты не веришь,

А потому что Бог молчит.

И вот я бодрствую меж облаком и пеплом.

И помню всё, что следует забыть.

Во мне привычка вредная окрепла:

Любить тебя сильней, чем не любить.

Тупая боль, она умеет длиться

Гораздо дольше, чем сама болезнь.

Забыть тебя – как заново родиться.

(Или в ушко игольное пролезть.)

Став, в сущности, твоим автопортретом,

Замкнулся давний круг с недавних пор…

Распорядись получше этим бредом,

Разглядывая зеркало в упор.

Там человек, другой, пальто снимает,

Закуривает молча, водку пьёт.

Он ничего в тоске не понимает.

Он из неё себе верёвки вьёт.

И подумаешь: вот ты свободен,

Хоть, как стебель, надломлен и сник.

Но, наверное, Богу угоден

Даже слабый Его черновик.

В тишине растворяясь бессонной,

В полудрёму скатясь, в полуявь,

Вдруг почувствуешь взгляд благосклонный…

Только луч вертикальный направь.

Но всё свободней льётся шум деревьев,

Их лёгкие весной заражены.

Не спят дома и тени от дверей их,

И голоса как будто бы слышны…

Когда в игре – высокой и опасной -

Сойдутся вдруг небесные пути