Она наливала себе последнюю чашку чаю, когда стук в дверь заставил ее снова нырнуть в халат:

– Войдите! – крикнула Фрина, размышляя: неужели это очередной визит первого помощника капитана, который проникся к ней отчаянной страстью, – страстью, которая – она была уверена – продлится целых десять минут после того, как «Ориент» пристанет к берегу.

Но голос из-за двери успокоил ее.

– Это Элизабет, – возвестила гостья.

Фрина открыла дверь. Доктор Макмиллан вошла и села на самый удобный в каюте стул – единственный, который был свободен от нарядов мисс Фишер.

– Итак, дитя мое, мы причаливаем через три часа, так сказал мне тот чванный молодой эконом. Можно я доем эти тосты? Та болезненная женщина из третьего класса произвела на свет своего отпрыска сегодня в три часа: у детей есть привычка рождаться под покровом ночи, обычно в грозу. В детях есть нечто стихийное, как мне кажется…

Фрина передала гостье поднос, на котором еще стояла нетронутая яичница с беконом и столько тостов, сколько ей самой под силу было бы съесть только после суточной голодовки, и стала с восхищением наблюдать за доктором Макмиллан.

Элизабет было не меньше сорока пяти. Когда-то она с непоколебимой решимостью избрала для себя карьеру врача, по примеру доктора Гарретт Андерсон,

– Идемте на палубу, Фрина, взглянем на наше пристанище, – сказала доктор Макмиллан.

Фрина нырнула в свой матросский костюм и вслед за доктором поспешила по ступенькам наверх.

«Ориент» на всех парах уверенно шел к реке и пирсу Стейшн. Фрина облокотилась на перила палубы, глядя на Мельбурн.

Город был уже различим, флаг над губернаторской резиденцией означал, что губернатор дома. Город оказался больше, чем тот, который помнила Фрина, хотя, надо признать, вцепившись в поручни на палубе, она не могла как следует разглядеть Мельбурн на пути отсюда.