вместо церкви вдали завершает пейзаж. И ползёт вдоль плетня грузовик с неохотой. Следом розвальни тянутся возле плетня. И поёт радиола французское что-то из барака, в закатное марево дня. И цепочка столбов через поле ступает. Токи с треском в провисших бегут проводах. Я стою. Я смотрю. И слеза подступает… Эх, да что ж это я — при моих-то годах!

* * *

Я очнулся в неведомом мире, в блёклой дымке ушедших времён, за Уралом, за Обью — в Сибири, в деревушке, где царствует сон, средь болот, среди хляби зелёной, где ночами вздыхает сова, где корнями, стволами и кроной тыщевёрстно сплелись дерева, где лошадка понурая ходит, лебеда возле церкви растёт… Эта жизнь всё проходит, проходит… Всё никак не пройдёт, не пройдёт… Воздух чист. Небеса не прогоркли. А лесник работящ и небрит. Лишь долблёнку сменил на моторку, глушит рыбу и в уток палит. А поляны цветочные — в волнах, под ногой голубика хрустит, и ромашка — с хороший подсолнух, и осклизлый маслёнок блестит. Небосвод неколеблем и вечен. Цельный мир! И ясна голова. И поёт невидимка-кузнечик, и по грудь золотая трава.

О русской душе

В старинной обжитой Европе, исполненной благородных традиций, не сжигают свои города, если их взял неприятель,