Покрыв высоки рамена, Первосвященническа риза, Богато преиспещрена От верха бисером до низа, В алмазах, в яхонтах горя, На нем блистала, как заря, Чело покрыто митрой было, Брада струилася до чресл. Потупя долу взор унылый, На пастырский склоняся жезл, Стоял сей призрак сановитый. Печалью вид его покрытый, На коем слезный ток блистал, Глубокое души страданье, Упреки и негодованье, Смешенны с кротостью, казал. Виденьем грозным пораженный, Едва я очи мог сомкнуть, Как мертвы, цепенели члены, Трепещуща хладнела грудь, Дыханье слабо в ней спирая, Лежал я страхом одержим. Вдруг призрак, жезл ко мне склоняя, Вещал так гласом гробовым: "Предерзкий! Как ты смел хулу изречь на бога?

Карающая нас его десница строга Правдивые весы над миром держит сим И гневом не тягчит безвинно нас своим. Ты слезны токи льешь над падшей сей столицей; И я скорблю с тобой, увы! скорблю сторицей.

В другий я вижу раз столь строгий суд над ней: Два века к вечности уж протекли с тех дней, Как в пепле зрел ее сарматами попранну; И, чтоб уврачевать толь смертоносну рану, Из бездны зол и бедств отечество известь, На жертву не жалел и жизни я принесть. Исполнил долг любви. Но и тогда, как ныне, Не столь о гибельной жалел ее судьбине, Как горько сетовал и слезы лил о том, Что праведным она наказана судом. Дерзай; пред правдой дай ответ о современных: Падение они сих алтарей священных Оплакивают все и горестно скорбят, Что оскверненными, пустыми днесь их зрят; Но часто ли они их сами посещали? Не в сходбища ль кощунств дом божий превращали, Соблазн беседою, неверием скверня? Служители его, обету изменя, Не о спасенье душ, о мзде своей радели, Порока в знатности изобличать не смели И превратили, дав собой тому пример, В злоподражание терпенье чуждых вер; Молитва, праздник, пост-теперь уж все химеры, И, с внешности начав, зерно иссякло веры, Начто ж безверному священны алтари? Правдивый судия рек пламеню: "Пожри!" И пламень их пожрал,- и, днесь дымяся, храмы Зловерию курят зловонны фимиамы.