не принял, не нарушил воли её, —  уже не быть водой. Подумаешь об этом вскользь, идя и стряхивая брызги с листков, с тугих бутонов роз, которых не раскрыл, опрыскав, дождь, распахнувшийся не здесь, и, радужный канатоходец, танцует облачная взвесь — в ней смотрит и молчит колодец. * * * Слева теплота старого дивана, справа теплота старого кота. И всего-то, да, не проходит, рано, с уха до хвоста, нету, пустота. * * * Самолёт летит, качая белым подбородком, так носами на причале вздрагивают лодки. Над водою ледовитой, над морскими львами, над безлистым сталагмитом в каменном кармане. Всё летит, летит, красивый, как хали-хало и млечник бурый, древесинный, груздь мавроголовый. * * * Прогулка, поиски впотьмах, где цвёл и вспыхивал, доверю тех листьев прах, и пух их серый, летающих, потухший парк тебе знакомо отдаю, ты будешь шёпот, снова, помнишь, такая радость, что покой лишь остудит трапезу «люблю», полузакрыв глаза, иду бульваром, голосу чужому послушна, мне и хорошо, и весны прощаю красоту. «Тройчатка»

1

Вернёшься в тёплую Москву, под новую листву. Я просто не переживу. Я не переживу. Автомобили, ночь, ладонь, знакомая на вкус.