ль столь пламенную грудьПлед прикрывал когда-нибудь;Добрее сердца не найдешь,Чем то, что заслоняла брошь.Взор девы был и тих и милИ кротость нежную струил,Не в силах озерная гладьЯснее берег отражать,Чем отражал тот чистый взгляд,Что сердце и душа таят.Легко прочесть в ее очахБлаговоление и страх,Смиренной дочери любовь,И грусть, нахлынувшую вновь,И тяжесть горестных невзгод, -Печальный взор их выдает.Девичья гордость, может быть,Не позволяла ей открытьСтрасть, что пылала все сильней.Так надо ль говорить о ней?20Кругом стояла тишина.«Отец!» — воскликнула она.Холмы, лежащие вокруг,Чудесный поглотили звук,И молвила она тогда:«О Малькольм, ты вернулся, да?»Но до того был голос тих,Что даже леса не достиг.«Меня не знают здесь», — сказалОхотник, выйдя из-за скал.Ее сомнение взяло,Она схватилась за весло,Челнок успела оттолкнутьИ второпях прикрыла грудь(Как лебедь, ощутивший страх,Поджал бы крылья второпях);Но лишь отпрянула, опятьГлаза осмелилась поднять -Не тот у странника был вид,Что деву в бегство обратит.21Хоть опыт пережитых летНа нем оставил явный след,Но молодость кипела в немСтрастей бунтующих огнем.Насмешлив он и весел былИ неуемных полон сил:В нем загорался, только тронь,То гнева, то любви огонь.Он был могуч — казалось, онДля ратных дел был сотворен.Хотя не в латах, не в бронеОн странствовал в чужойстране,Черты надменного лицаИзобличали в нем бойца,И, если надо, он в боюМог доблесть выказать свою.Он тихо начал речь вести,Сказав, что сбился он с пути.Свободно речь его теклаИ обходительна была,Но голос выдавал — привыкПовелевать
