Но говорил мне покойный отец, Пешку за пешкою передвигая: Жизнь человека подобна игре — Белое поле, черное поле. В рубище, или же в серебре, Пешка чужой подчиняется воле. Станет ладьею или ферзем, Только не стоит этим гордиться — Пешка не сможет стать королем Даже в конце, на последней границе». И ожидали раввина с утра. Слуги, епископы, два кардинала. Первосвященник, наместник Петра Молча стоял средь огромного зала. Не посмотрел на просителя он. Был погружен в размышленья иные. Только заметил рабби Шимон Шахматный столик и кресла резные. Первосвященник, наместник Петра В белой сутане, тяжелой тиаре Всех приближенных услал со двора И произнес: «Я сегодня в ударе! Вот и остались мы с глазу на глаз. Как шахматист ты умен и опасен. Хочешь, сыграем на этот указ?» Рабби ответил: «Сыграем. Согласен». Жизнь человека подобна игре — Белое поле, черное поле. В рубище или же в серебре, Пешка иной подчиняется воле. Станет ладьею, станет ферзем, Право, не стоит этим гордиться — Пешка не сможет стать королем Даже в конце, на последней границе. Тени тянулись от стройных окон, А на доске развивалось сраженье. И озадачен был рабби Шимон, И растерялся он на мгновенье: «Строил игру мой покойный отец Именно так…» — он сказал изумленно. Первосвященник поправил венец И на раввина взглянул отрешенно. Был словно жаром охвачен раввин, Двигая пешку слабым движеньем: