И нет на земле растенья,

Животного или камня,

В котором бы не было свойства

Определенного. Если ж

Человеческий хитрый разум

Изобрел смертельные яды,

То, обуздав их силу,

Не может он разве придумать

Такие, чтоб усыпляли?

Так что, если возникнут

Сомненья, их надо бросить,

Ибо доказано это

Опытом и рассужденьем.

И это сонное зелье,

Настоенное на хмеле,

На белене и дурмане,

Понес я в тюрьму глухую,

Где Сехизмундо томится.

Сначала я с ним беседу

Завел о науках глубоких,

Которым его научила

Немая природа леса,

Школа, где он подслушал

Божественное красноречье

Певчих птиц и животных.

И чтоб он воспрянул духом

Для дела, что ты затеял,

Я взял предметом беседы

Быстроту и размах полета

Орла, что в своей гордыне,

Прорезав области ветра,

Взмывает к высоким сферам

Огня, превратясь в комету,

В пернатую молнию неба.

Восславив полет горделивый,

Я сказал: "То король среди птиц,

И потому понятно,

Что он над всеми избранник".

Этого было довольно;

Когда касаешься темы

О величии и гордыне,

Он судит бурно и резко,

Ибо кровью своей и нравом

Он к великим делам побуждаем.

"В беспокойной республике птичьей

Тоже есть властелины, - сказал он,

Коим подвластен каждый.

И размышленье такое

Умеряет мои страданья,

Ибо если я подчиненный,

То меня подчинили силой,

Зная, что волей моею

Я б никому не сдался".

Увидев его в возбужденье.

Ибо затронуты были

Мотивы его страданья,

Поднес я ему напиток.

И только лишь из стакана

Настой попал ему в горло,

Как сон вошел в свою силу,