я делал в часы, когда пил, смеялся над тем, что болело, и даже над тем, что любил. Я думаю, нежась в постели, что глупо спешить за верстак: заботиться надо о теле, а души бессмертны и так. Люблю людей и по наивности открыто с ними говорю, и жду распахнутой взаимности, а после горестно курю. Я смущен не шумихой и давкой, а лишь тем, что повсюду окрест пахнет рынком, базаром и лавкой атмосфера общественных мест. В сей жизни краткой не однажды бывал я счастлив оттого, что мне важнее чувство жажды, чем утоление его. Гуляка, прощелыга и балбес, к возвышенному был я слеп и глух, друзья мои – глумливый русский бес и ереси еврейской шалый дух. Никого научить не хочу я сухой правоте безразличной, ибо собственный разум точу на хронической глупости личной. Души моей ваянию и зодчеству полезны и тоска и неуют; большой специалист по одиночеству, я знаю, с чем едят его и пьют. Что угодно с неподдельным огнем я отстаиваю в споре крутом, ибо только настояв на своем, понимаю, что стоял не на том. Среди уже несчетных дней при людях и наедине запомнил я всего сильней слова, не сказанные мне. Судьба моя стоит на перекрестке и смотрит, как нахохленная птица;