бежит за поручнем осинник.

Октябрь чадил. Туман початый

свисал над городом в долине,

как чад свисает в чан. Мы жили

здесь до войны. Нас больше нет.

-6

Ты жил в вагоновожатые временца

жадных, поджатых старцев, стиранных мойдодыр,

табачку на понюх, на троих пьянца,

хлебца загодя. Горвокзал байды

пекся в долю с бульбой из вещмешка

о равенстве. И раздавал пешка,

отпустив электричку жестом или плевком куды

макаров гулаг не гонял. И проездной истек.

Вагоновожатый умер в полупустом плаще.

На подъезде к Моздоку, нажав на стоп,

время вышло не сразу, а вообще.

СУЛИКО

На глазок, это небо слишком для Сулико велико.

Сходящее в местное, в молоко

подойника, в сад за сараями, всю, всего

забирающее ее, его.

Эта неба грузинского подтекающая звездами клеть.

Зола, жаровня, ссыпанная на голову всему,

чье устроено зренье зреть

день и ночь впредь.

И стадо проходит, хрустя и стреляя звездами по селу.

И Сулико говорит тому,

что в целом известно Господу одному,

ей же -- своею частью, так говорит она:

о, какое же это одиночество, без отдыха и без сна

добывать на небесной пашне пригоршню звезд

в поте лица, этот небес овес,

о небесные мать, семья!

О, какое же это одиночество -- понимать себя!

И Сулико засыпает, и снятся ей

дом без окон, стен и дверей

и сад без растений и без зверей.

И небо, разинув рот, засыпает с ней.

МОЛЧАНИЕ

Лампочка на двоих.

Снег заметает в щель.

Просто так говори.

Не спеша, вообще.

Не изменив лица

произноси слова.

Без начала, конца.

В голос или едва.

В городе Навои

почта. На почте кум.

Просто так говори