сын с сердцем моим -- сердцем женщины побежденной.

И с сердцем твоим -- цветущим плодом ядовитым,

с твоими губами, -- ты б снова лгать их заставил.

Никогда любовью моей он не был бы сытым:

только потому что он -- твой, меня б он оставил.

В каких же цветущих садах и проточных водах

он отмыл бы весной свою кровь от моей боли?

Я печальной была под солнцем и в хороводах,

и на раны его я бы насыпала соли.

А если бы вдруг губами, сведенными злобой,

он сказал мне то, что родителям я сказала:

"Вы живете в печали, -- так зачем же вы оба

родили меня, чтоб такой же, как вы, я стала?"

Есть печальная радость в том, что спишь беспробудно

в земляной постели твоей, и мне не придется

сына качать, и сама засну без мысли трудной,

без угрызений, как на дне немого колодца.

Потому что я, обезумев, век не смыкала б,

все слыша сквозь смерть, вставала бы ночью украдкой

на колени истлевшие, костями стучала б,

если б в жизни трясла его моя лихорадка.

Отдыха божьего я не узнала б в могиле,

в невинной плоти пытали б меня изуверы,

вечно, вечно бы вены мои кровоточили

над потомством моим с глазами горя и веры.

Блаженная я, как последняя в книге страница;

блаженно чрево, в котором мой род умирает.

Лицо моей матери в мире не повторится,

и в ветре голос ее больше не прорыдает.

Лес, ставший пеплом, сто раз обновится,

рожая, и сто раз деревья падут и наново встанут.

Я паду, чтоб больше не встать во дни урожая,

со мной все родные на дно долгой ночи канут.

И вот как будто плачу я долг целого рода,

как улей, гудит и стонет моя грудь от горя.

Живу в каждом часе всей жизнью и всей природой,

а горечь течет и уходит, как реки в море.

Мои мертвецы глядят на закат опаленный