А очеса моей юницы!

О, незабвенные зеницы!

Нешироко разнесены,

И без малейшей косины,

Они всегда сияли так,

Что всякий дерзостный дурак –

Придворный фат, вельможный кметь –

Призыв готов был усмотреть

Во взоре этом – но потом

Стремился прочь, стыдом ведом:

Она была из тех натур,

Чей отрезвляющий прищур

Глаголет, как удар хлыста,

Хотя безмолвствуют уста,

Но чьи щадящие зрачки,

Расширясь, молвят: “Пустяки!

Забудем! Повод больно глуп” –

И не слетит ни слова с губ,

И станет вновь она резва…

Нет, поточней сыщу слова:

Она со скукой во вражде

Всегда бывала и везде.

Но средь затей и меж забав –

О сколь заноз, кольми растрав

Оставила в мужских сердцах!

Кто сох по ней, кто сох и чах.

Ее ж сие не забавляло

И не тревожило нимало.

Бедняк никчемнейший скорей,

За тридевять уплыв морей,

Назвать бы смог ее женой,

Чем здешний государь иной!

О сколь она чинила ран

Сердцам изысканных дворян,

И сколь вкушал простой народ

Ея забот, ея щедрот!

Лицо ея – точнее, лик…

Увы! И беден мой язык,

И скуден ум, и череду

Волшебных слов едва ль найду,

Едва ль создам ея портрет:

В английском слов достойных нет.

И скуден ум, и скорбен дух,

И вообще – возможно ль вслух

Живописать сию красу?

Но что сумею – донесу.

Лилейно-бел, точен и свеж,

И что ни день, ясней, чем прежь,

Был этот лик. Природа, мню,

Мужчинам ставя западню,

Блюла прелестную приманку

И ввечеру, и спозаранку.