И низвергая, ритм и лад

Поведал Иувалу… Впредь

Потомки стройно стали петь.

А в Греции Орфея чтут

Создателем искусства. Тут

Приводят столько же имен,

Сколь есть народов и племен.

И наплодил я сотни од.

Вот первый, и не худший плод:

“Любуюсь чудной красотой,

С восторгом думаю о той,

В ком вижу истый идеал,

Превыше всяческих похвал.

Я восхищен! И, сколь ни горд –

А мысленно пред ней простерт!”

Суди же, совершенен ли

Мой первый опус… Дни текли,

И что ни час – то грустный вздох,

Печальный “ах” иль томный “ох” –

И я не месяц, и не год

Опричь любви не знал забот.

“Увы! – стонал я в страхе глупом: –

Коль не признаюсь, лягу трупом,

А коль признаюсь, то вопрос –

Не рассержу ль ее всерьез?

Увы! Злосчастье, как ни кинь!”

И был бы, мыслю, мне аминь:

Ужель возможно выжить нам,

Коль сердце рвется пополам?

Но я решил: в такую плоть

Не стал бы вкладывать Господь

Безжалостных душевных черт,

И нрав юницы милосерд.

И, уповая на Творца,

Бледнея паче мертвеца,

Едва обуздывая дрожь,

Я выдавил признанье все ж.

А что сказал, того почти

Не помню, друг – пойми, прости.

Слова утрачивали связь,

Я рек бессмыслицу, боясь,

Боясь безмерно, что вот-вот

Юница даст мне укорот –

Признаний первых, как чумы

Египетской, страшимся мы!

И я бледнел, и я краснел,

Язык не слушался, коснел,

Я говорил, уставясь в пол,

Что кающийся богомол,

Иль пойманный с поличным плут –