Ка­залось, он только сейчас, только в эту минуту понял такую особенность этой вой­ны с немцами, как отношение агрессора к людям по национальному признаку. До сей минуты он оценивал начавшуюся войну по соотношению танков, самолетов, автомобилей - наших и немецких, по плотности огня подразделений, их органи­зованности, боевой выучке, построению боевых порядков, а значит, готовности к войне. И вдруг сейчас, когда эта белокурая красавица, яркая, как весеннее утро, впечатляющая, как киноактриса, державшая за руку не менее впечатляющую пре­лестями юности и милым лицом подругу-брюнетку с длинной, ниже пояса, косой, сказала о том, что опасность им грозит уже потому, что они еврейки, капитан понял, что самое страшное в начавшейся войне - идеология человеконенавистни­чества, основанного на теории национального превосходства арийской расы над всеми остальными - «недочеловеками», в их, фашистском, понимании. Евреи по той теории значились как «недочеловеки» - изначально и бесповоротно. И под­лежали уничтожению. И он, славянин, - тоже, видимо, «недочеловек». И уже в следующее мгновение он протянул белокурой руку.

- А ну-ка, ребята!

Белокурая ухватилась за его ладонь, и сразу множество солдатских рук подхва­тили девчонок, подняли в теплушку. Угрюмо молчавшие бойцы, многие в бинтах, вдруг заговорили наперебой.

- Видишь ты, школьницы... - грубовато проворчал усатый дядька-сверхсроч­ник. - Война идет, а они шляются незнамо где. Дома надо было сидеть. Родители- то, небось, с ума сходят, переживают.

Бойцы поспешили поделиться с девушками тем, что сами имели. Накинули им на плечи шинели: в опустившихся сумерках, да в открытом вагоне, разогнав­шемся уже достаточно неплохо, становилось прохладно. Всунули им в руки хлеб, колбасу. Дина и Софа ели с огромным удовольствием, вдруг вспомнив, что они голодают, по сути, уже не меньше двух или трех дней.

- Сестренка, слышь, сестренка, откуда ты родом? Может, мы с тобой земля­ки? - завел один солдатик, заглядываясь на Дину.