голос диджея, мельчанье дождя. Помню, что жили, “вот-вот” ожидая. И что успеть, говорила, должна. Что, завернувшись в моё одеяло вместо халата, ни свет ни заря что-то подчёркивала, выделяла в толстом учебнике, наспех зубря. И — с новосельем тянули, пока не стало казаться, что некого звать (или что некуда). Зренье боками чувствует вещи, но в руки не взять. Будто прицельное “вот” раздвоилось и растворилось в пернатом “вот-вот”. Или синица в руке раздавилась (помню, твердил про “синицу” весь год). Стало быть, новая жизнь начиналась, как начинается то, что и так существовало всегда, — вычленялась. Чтобы отсрочить, подводишь итог. Что там в итоге? Неопределённость с лёгкостью перестановки одной перерастает в непреодолённость. Кажется проигрышем, западнёй память, проросшая в мир адресами. Знанье о том, что потом, отними, как фотографии часть отрезали, чтоб получились на ней одни мы. С улицы — воздух погасшего неба; свет, мимолётно из тьмы извлечён, фарным лучом нарастает в окне, по спящей фигуре проводит лучом. Не шевельнётся ни волос, ни мышца. Вот неподвижность во всей наготе. Где оно, то, чего ждёшь и боишься? Ближе и ближе. Притом что — нигде.
* * * Покидая место, обомри. И тюки, как тесто, обомни, чтоб в багажник влезли. Сторожи неподъёмных книжек стеллажи. Свет под вечер — точный. Дорогой.