Меланхолично гобой о звездах причитывает: Кому-то грустно и скучно от вечного вздора. Музыка, музыка! А в газете вечерней красуется Что японский микадо смертельно болен… Бедный микадо! Кто споет тебе аллилуйю? Наши сердца изжеваны сквозняками и молью. Музыка, музыка! А на окраинах сифилис Изгрыз, как ржавчина, плечики девочек, И в глазенках их ночи и теми рассыпались В тревоге, в предчувствии, в немочи. Музыка! Музыка тянется вздохом усталости К небу, откуда выпал вечер — подстреленный голубь; Сердце изжевано, сердце неделя измяла, И на ресницах паутины и пологи. 2 Мудрецы-книгочеи, шарлатаны-астрологи, Скажите, почему же вечер плачет о смерти, О смерти моей и микадо, о золоте Моей юности, обуглившейся, как вертел, В чаду недель, и годов, и десятилетий… Мы бьемся. Мы путаемся в плену петель, О, не нам перед тайной быть в ответе. 3 Мы сидим на скамеечке с моим другом, Он уверяет, что мы — скаковые лошади, Что нам дадут доппинга и мы вновь заскачем по кругу, Но я не верю: скорей, мы — калоши… На той же скамеечке в детстве, нет, в юности Мы верили, что дни уготовлены для жатвы Богатой и неустанной. А теперь хочется плюнуть, Потому что сердце иссохло и сделалось ватным. В том же саду, у той же скамеечки Смеялся оркестр, вызванивал весны: Когда это было, и было ль, книгочеи?.. А впрочем, нельзь задавать пустые вопросы… Я сижу на скамеечке с чахоточным другом, С увядшими розами в уставших сердцах… И никогда, вероятно, радость не затрубит,