Прошло совсем немного времени после вручения мне «черной метки», а я уже начал подумывать, что увольнение открывает передо мной неплохие, в сущности, перспективы. Дело в том, что в глубине души каждый журналист лелеет мечту стать писателем. Между искусством и ремеслом существует известная разница, и пишущий человек подсознательно стремится к тому, чтобы его воспринимали как художника. Почему бы и мне не попробовать себя на этом поприще? — мысленно произнес я, втайне надеясь, что хранившийся у меня в компьютере незаконченный роман, сюжет которого я даже не мог до конца припомнить, может стать для меня пропуском в новую счастливую жизнь.

— Тебя попросили удалиться сегодня? — спросил Гудвин.

— Нет. Дали возможность поработать еще пару недель, если я соглашусь натаскать своего преемника. Я согласился.

— Как это, на хрен, благородно с их стороны! Они что — решили, что гордость и человеческое достоинство уже ничего не значат?

— Если честно, мне чертовски не хотелось выходить сегодня из редакции с картонной коробкой в руках. Кроме того, плата за две недели — не такие уж плохие деньги.

— Но ведь ты не считаешь это справедливым, не так ли? Сколько ты на них вкалывал? Шесть, семь лет? И за все труды они дали тебе лишь две недели?

Он пытался выманить у меня какую-нибудь резкую ремарку. Но я тоже репортер, и все эти приемы мне хорошо знакомы. Ему требовалось нечто остренькое, жареное — такое, чтобы можно было вставить потом в свой блог. Но я на это не купился и сказал Гудвину, что у меня нет никаких комментариев для «Бархатного гроба» относительно произошедшего. Пока по крайней мере я еще числюсь в составе редакции. Гудвина этот ответ, ясное дело, не устроил, и он продолжал донимать меня вопросами в надежде узнать мое мнение по поводу сложившегося в редакции положения. Неожиданно я услышал в наушнике пиканье, наведшее меня на мысль, что кто-то пытается дозвониться мне по параллельному аппарату.