К полудню она сгустилась и превратилась в серую пелену, совершенно за­крывшую солнце.

И, наконец, над городом заплясали первые снежинки.

Зимарь привстал внутри клетки, вскинул руки и замер так на несколько секунд, повернув лицо к стылому небу, и вдруг тихонько засмеялся, и, словно в трансе, закрыв глаза, принялся раскачиваться из стороны в сторону, а грязные половицы скрипели в такт его движениям, и этот скрип, негромкий, но протяжный, моно­тонный, как плач детеныша ночного зверя, поплыл над площадью, мешаясь со смехом.

Толпа загудела.

- Вот! - воскликнул хозяин клетки, театрально выбрасывая руку вперед. - Сей­час вы можете наблюдать Зимаря в активный период. Он пробудился! Зрелище, достойное пера Шекспира!.. Или Вольтера. - неуверенно, после короткой паузы, добавил он. - Словом, это вам не баранки есть. Это - жизнь, и это - искусство. Да, искусство, - повторил он непреклонно. - Искусство Зимаря! Я утверждаю. Послушай-ка, Зимарь, ведь тебе хорошо сейчас, не так ли?

Зимарь непонимающе взглянул на хозяина. Казалось, этот вопрос застал его врасплох.

- Да, - наконец еле слышно произнес Зимарь.

- А вот и неправда! - крикнула девушка, что стояла ближе всех к клетке и уже долгое время с немым состраданием глядела на Зимаря. - Неправда! Ему сейчас очень плохо. Разве вы не видите?

- Что ты понимаешь, детка? - рассмеялся хозяин. - Все вы такие: вам бы толь­ко пожалеть. Для вас это так, игра. А уж я-то своего Зимаря понимаю. Он - мой хлеб. И я знаю, когда ему плохо, а когда - хорошо.

- Неправда, - повторила девушка. - Вы не видите самого главного.

В толпе громко зашушукались.

- Это чего же, позвольте спросить? - недобро прищурился хозяин.

Она стояла перед ним - маленькая, щуплая, в легком не по сезону, коротком стареньком пальтишке, самая обыкновенная девчонка, миллион таких.

Но ее глаза!..

- Шла бы ты отсюда, - посоветовал хозяин, отворачиваясь от нее.