Витя быстро опьянел и, подойдя к бригадиру, попросил того поставить его на другое рабочее место, всего на два часа, пока не выветрится дурман.

Бугор без особого удовольствия выслушал Витину просьбу и счёл себя обиженным и обделенным каким-то сопляком. Его, Васю Клыча, обошли! Авторитеты и солидные приглашали, а этот…

Я ни в чем не виню Клыча, нет. Я не виню его потому, что хорошо, слишком хорошо знаю, что сделало его таким. Знаю, что значат двадцать девять лет лагерей — советских, людоедских, лагерей смерти. Я не виню его еще и потому, что вся планета веками и тысячелетиями кого-то обвиняла и клеймила, казнила и загоняла в тюрьмы и подвалы, а их все не убывало и не убывало. На смену одним приходили другие, и все начиналось сначала.

И только один Христос… Один Христос возлюбил убийц своих и простил их до казни, еще до нее! Что хотел сказать Он людям, что? Не то ли, что любить и прощать надо тех, кого по жизни земной невыносимо и немыслимо любить, кого и Он, быть может, не сумел бы переделать в течение одной человеческой жизни. Может быть, Он хотел сказать всем, что святые, чистые и тихие и так дойдут до Царствия Небесного, что только любовью и прощением возможно явить мир и дать начало Света убийцам, насильникам и лжецам?!

Сложно ли любить красивое, сложно ли любить чистое? А возлюби, человек, грязное, возлюби, брат, (страшное и чудовищное по сути. Возлюби, коль ты человек! Поэтому я не виню Клыча…

Он сдал Витюшу ментам через тридцать минут после их разговора. О это жуткое число тридцать! Сколько людей ты вогнало в ад, сколько человеческих душ ты вместило в себя за последний век, только за последний век?!

Витю тотчас сняли с лесобиржи и повели в штаб колония. Он шел своим ходом и даже не шатался. Сначала его закрыли в «темную», под лестницу, а потом, позже, когда появился начальник его отряда, Витю вывели в комнату контролеров и впятером, вместе с ДПНК начали избивать дубинками и ногами. Он не кричал и не вырывался, и это ещё больше распалило прапорщиков и офицеров, жаждущих преподать сопляку хороший урок.