На той работе, где он работал, платили всего четырнадцать-пятнадцать рублей на карточку. Кому он был нужен такой! Так и жил Витя почти год в зоне, совсем незаметно и тихо, как маленькая, никому особо не мешающая мышка. Работа, столовая, койка, книжка и грустные, тяжёлые мысли о сроке. Мне нравился этот мальчонка, нравился своей застенчивостью и нелагерной скромностью, чего не всегда приметишь у молодых.

Глядя на него, я вспоминал себя былого, свои чувства и мысли почти два десятка лет назад, в зоне строгого режима.

Чего хотелось мне тогда? Пять дней в неделю я думал о легком способе самоубийства, два утешался мыслями о Тане… Да, Богу угодно было послать мне восемнадцать лет нечеловеческих мук, но тогда я об этом еще не знал. Ах, Витя, Витя! Если бы ты знал, на чью смерть копил ты эти проклятые деньги, если бы ты знал!

Купив через вольняшек бутылку водки, он выпил ее вместе с одним парнишкой, который, видимо, просто располагал его к себе. Пайка хлеба, луковица и треть пачки маргарина на закуску — вот и весь день рождения. Больше года он не пробовал водки, я знаю это совершенно точно потому, что несколько раз вечерами беседовал с ним и кое-что ненавязчиво выпытал. Я имел намерения со временем приблизить его к себе, поддержать морально и материально, что и так, по сути, делал уже, но и не борщил особо, давая понять, почувствовать ему, что тюрьма не мёд и легко в ней ничего не даётся. Нет, я не имел ни единой корыстной мысли, Бог мне судья! Я видел в нём себя, и этим всё сказано.

Да, я мог купить ему не одну, а три бутылки водки, я мог «увязать» с бригадиром, и его отпустили бы с работы на целый день, но я даже не знал, что вчера ему исполнилось двадцать лет! Я этого не знал.

Молчун, он неохотно рассказывал о себе, держал все внутри, горел и страдал один. Только глаза говорили мне об этом страшном невидимом огне, силу которого познал и я.