– Да, ах, да-да, конечно, простите.

– Вы могли бы объяснить товарищу старшему сержанту как ее разыскать?

– Да, она скорее всего на стадионе за сто восьмой школой, ее из нашего окна зимой видно, когда нет зелени. Они сидят там на таких врытых в землю покрышках разноцветных, знаете?

– Вы сказали "скорее всего". А если ее там нет? Может, вы дадите телефон ее ближайшей подруги или, ну, друга. Сколько ей?

– Пятнадцать на днях. Или, подождите-ка…

– Хорошо, хорошо, в конце концов сейчас это не так уж важно. Так у вас найдутся их телефоны?

– Вряд ли. Сейчас мы, родители, почти ничего не знаем о жизни своих детей.

– Ладно. Сержант, вы знаете место, о котором говорит гражданин Силин?

– А как же. Вечно там костер до небес, петардами балуются, бутылки бьют. В неделю по три привода в детскую комнату.

– Хорошо. Сходите туда и, если Ани, Ани Силиной, запомните, там нет, то расспросите ребят и поделикатнее. А то знаю я вас.

– Слушаюсь.

– Разыщите обязательно, сержант.

6 мая, 14.12

Силину я в целом верил. Может ли такой балбес быть замешанным в убийстве? Правильно, товарищи. Не может.

Поэтому показания его дочери были мне, по большому счету, до лампочки. Сержанта я отправил за ней лишь затем, чтобы он, во-первых, как следует проветрился – после встречи с Мариной Рубиной я бы, признаться, и сам не отказался бы от двух недель в Сочи – а, во-вторых, мне было просто необходимо поговорить с Силиным наедине. Тогда он будет поспокойнее и, надеюсь, пособраннее, поскольку явно принадлежит к той породе людей, на которых милицейская форма действует абсолютно деморализующе.

Я сижу на квартире у гражданина Силина, пью с ним бледный чай, смотрю как он нервно вертит в руках коробок спичек.

– Вы были знакомы со своей соседкой?

– Что?

Испуг и недоумение в глазах.

– Пожалуйста, соберитесь и не волнуйтесь. Все в порядке.