– В этом-то весь вопрос, – ответил я, расслабляясь.
Либо он блестящий актер – а таких мало даже среди профессионалов – либо, как я и думал, персона, затесавшаяся в это дело по чужой воле. Чтобы дать Силину время привести себя в чувство, я встал, наполнил свежий чайник и поставил его на плиту.
– Может, вы есть хотите? Там в холодильнике котлеты и борщ, – ни с того, ни с сего спохватился Силин.
– Хочу, – с готовностью согласился я.
Есть я не хотел. Но как еще сбросить шкуру официальности, особенно после этой грубой уловки с прямым давлением? Таким, как Силин, главное – показать, что следователи тоже люди, которые любят поесть, не исключено – выпить, у которых свои дети и свои домашние проблемы. Для этого у меня даже есть особое обручальное кольцо, которое я иногда одеваю то так, то этак, в зависимости от того, с кем предстоит разговаривать.
А пообщаться с Силиным получше было необходимо.
Он не мог не знать что-нибудь важное.
***6 мая, 14.27
Поев на удивление вкусных котлет (в чужих домах особенно плохо, с моей точки зрения, делают котлеты), и понемногу оттаяв после всего происшедшего, я продолжал:
– Вот вы сказали, Дмитрий Евгеньевич, что видели Рубину обычно либо саму, либо, как вы выразились, с гибким молодым человеком, который, скорее всего, ее муж. Очень вас прошу, постарайтесь все-таки припомнить, не появлялась ли она с кем-нибудь еще?
– Видите ли… Простите, не могу ли узнать ваше имя-отчество? Все-таки очень неудобно быть в разговоре на абстрактное "вы".
– Владимир Андреевич.
– Спасибо, очень приятно. Так вот, Владимир Андреевич, я редко обращаю внимание на посторонних. Не скрою, конечно, что эта женщина привлекала к себе мое повышенное внимание – знаете, манера держаться, осанка, спокойный властный взгляд и при этом полнейшее отсутствие какого бы то ни было хамства, высокомерия, этого нашего нуворишества. Но мой, если можно выразиться, образ жизни таков, что я редко как-либо соотношусь (он так и сказал – "соотношусь") с соседями и, разумеется, я не знаю о ней ничего конкретного.