Очень интересно. Я молчал, глядя на опущенную голову Гретинского. Наконец он поднял на меня глаза, в которых стояли слезы.

– Я ее не убивал.

Это уже шаг вперед. По крайней мере, он признает, что ему известно о факте ее убийства (между прочим, обвинение ему не предъявлялось и, строго говоря, он мог и не знать о том, что Рубину застрелили.)

– Вы ее, Михаил Леонтьевич, не убивали. Вы просто взяли пистолет, обернули его полотенцем, выстрелили четыре раза Рубиной в затылок, вышли из квартиры, сели в машину, положили пистолет и полотенце в машину и поехали. А вот зачем вы проделали все это, вам еще предстоит объяснить. Допускаю, у вас были весьма веские обстоятельства, к которым следствие обещает отнестись с самым глубоким пониманием.

Гретинский покачал головой и горько усмехнулся.

– Пистолет, полотенце… Боже мой… Какие могут быть обстоятельства? Какие обстоятельства… Скажите, вы любили когда-нибудь?

– Михаил Леонтьевич, мы так рискуем проговорить слишком долго и не по существу. Поэтому предоставьте задавать вопросы мне, а сами потрудитесь давать на них исчерпывающие ответы.

Гретинский пожал плечами и процедил:

– Я весь вниманье, мой отважный Лелий.

Я не знаю людей, которые хорошо чувствуют себя на допросе (включая, как правило, и нормальных следователей; о ненормальных говорить не хочется). Все подследственные боятся – виновные боятся разоблачений, невиновные – быть обвиненными в преступлениях, которых они не совершали. И нет людей, которые не стыдились бы своего страха и не старались скрыть его под какой-нибудь маской. Этими-то масками и различаются подследственные. Есть пять основных масок: Блатной, Дурак, Умник, Ангел и Шутник. Гретинский был шутником. Если общение с опергруппой не пошло ему на пользу, то едва ли есть смысл орать на него благим матом – он окончательно замкнется и может вообще отказаться от разговора. Другие варианты редки в нашей организации, но это не означает, что их совсем нет.