— Ладно! — шеф явно начал нервничать. — Вы подтверждаете свое заявление, что собаку, принадлежавшую господину Бернштейну, отравила ваша мать?

Ленка покраснела и кивнула.

— Ну, Лена! — зажестикулировала теща. — Это же все-таки наша полиция.

Посмотри на этих ребят — у них-таки интеллигентные лица и умные еврейские головы. Хоть тот и из Африки. Они же прекрасно видят и все понимают, что вы решили освободить от меня жилплощадь.

— Вы отрицаете, что отравили собаку? — перебил шеф.

Теща скорбно выслушала перевод, жадно, как в последний раз, затянулась и с театральным пафосом произнесла свою коронную реплику:

— Начальник, меня уже капитан МГБ Гольдфельд в тысяча девятьсот пятдесят втором году пытался заставить сознаться в отравлениях, которых я не совершала… А ты пожиже будешь…

— Зачем ваша мать отравила эту чертову собаку?! — заорал шеф. — Вы же не настолько богаты, чтобы позволять себе такое сафари!

— Ну, мама боялась, что Боря останется без работы, — Ленка рефлекторно подошла поближе ко мне и взглядом искала поддержки. — Боря рассказывал дома, что сидит тут целыми днями без всякого дела, на компьютере играет… И мама придумала такое преступление, которое стыдно будет расследовать настоящему полицейскому… вы не думайте, мы маму очень отговаривали. Но вы же видите, какой она человек…

— Слава Богу, что Хаим не дожил! — сказала теща в пространство.

Ленка тут же заткнулась.

— Борис, изложи-ка нам свою версию гибели собаки, — ласково начал шеф, уже достаточно дошедший.

— Самоубийство! — ответил я, преданно глядя на шефа.

Мики выслушал перевод моей версии, подскочил, потом посмотрел на Ленку, Софью Моисеевну, переводчицу и шефа, махнул рукой и сел на место.

— Ну что ж, — тускло сказал шеф. — Страх потерять работу — это хоть какой-то мотив… Собака — это на недельку. Но и одного трупа тебе хватило бы надолго. Зачем понадобился второй? И ведь знал, что оставляешь улики. Может быть, ты маньяк?