Ленка, увидев, что на меня вешают трупы, как серьги, стала орать, а теща аккомпанировала ей саркастическим хохотом, пока обеих не вывели.

— Теперь понятно зачем он созвал корреспондентов, — поделился шеф с Мики осенившей его догадкой. — Мы думали, он просто придурок, а он рассчитывал закрепиться за этим делом, — шеф повернулся ко мне. — Ты надеялся, газеты разнесут, что ты расследуешь это убийство?

Вспомнив, что пока я еще еврей, я ответил вопросом на вопрос:

— Мужики, а там, где вас учили на полицейских, вам ничего не рассказывали о презумпции невиновности?

Ментальность — ментальностью, а профессионализм — профессионализмом.

Похоже, что слова «презумпция невиновности» на полицейских всех стран времен и народов действуют одинаково. Мики, набычив кучерявые голову и спину, пошел на мою фразу-мулету, канюча:

— Шеф, ну можно? Ну, пожалуйста! Ну всего один раз!

Мне стало страшно. Если совсем уж честно. А когда мне страшно, я действую и выражаюсь нелепо. Короче, я схватил хлипкий пластмассовый стул и, потрясая им, как мой дедушка зонтиком, завопил:

— Но-но! Я буду жаловаться в малый Синедрион!

К счастью, израильские полицейские — не румынские пограничники. Шеф сохранил меня для тюряги полностью укомплектованным зубами и ребрами.

— Мики, Мики, — мягко пожурил он. — Тебе мало записи в личном деле «не допускать к работе с арабами»? Если тебя нельзя будет допускать и к работе с олим, то цена тебе будет полставки.

Хорошо все-таки жить в правовом государстве…

…А теперь повторю то же самое без иронии. Хорошо жить в правовом государстве. Без иронии. С болью.

До конца дня шеф изнурял нашу семью персональными и перекрестными допросами. Он перешел с пива на пилюли. Даже Мики в углу притомился. Одна теща, натренированная на гэбистских «конвейерах», была болезненно оживлена и явно рассчитывала на ночную смену. Но ее звездным часам не суждено было превратиться в звездные сутки.