Байон и Шапюи, посмеиваясь, вышли на улицу. Для них это дело было очень интересным.

С тех пор как они работали в Лурде, они жутко скучали. Все местные жители имели похоронный вид, а последнее бистро закрывалось в одиннадцать вечера.

Их работа ограничивалась арестами клептоманов, зачарованных витринами с фальшивой бижутерией. Самым значительным событием в их работе было взятие с поличным в общественном туалете виновного в покушении на оскорбление нравственности.

— Ты опять довел его до белого каления, — сказал Байон, намекая на Котре. — Ему пришлось вцепиться в стол, чтобы не взорваться.

Шапюи подавил улыбку.

— Он заводится от каждого слова, это сильнее его. Но, в общем-то, я его понимаю. Тройное убийство в Лурде — представляешь, сколько шуму это наделает!

Они вышли на набережную Пейрамаль, сплошь застроенную гостиницами. В этот час прохожие были редки: оживление начиналось часам к четырем.

— С чего начнем? — спросил Байон.

— Пойдем к сыну Малара, он живет ближе всех.

Вечером, уставшие от бесконечной ходьбы, с горлом, пересохшим от допросов десятка лиц, принадлежащих к семьям трех жертв, оба полицейских наконец вернулись в комиссариат. Их блокноты распухли от заметок, но важных сведений они не собрали.

Котре ждал их, дрожа от нетерпения; он надеялся получить от них несколько деталей, которые мог бы бросить как кость парижским журналистам.

— Ну что? — спросил комиссар инспекторов, не дав им сесть.

— Негусто… — признался Шапюи, опускаясь на колченогий стул. — Мы не можем вам ничего сказать, пока не приведем в порядок весь хлам. А у вас что?

Огонек любопытства, сверкавший в глазах Котре, погас. От разочарования у него опустились уголки губ.

— Большинство гостиниц закрывается в полночь… Дежурного уже нет, и люди заходят сами. Только там, где двери запирают на ключ, открывают специальные дежурные. В том, что касается заявлений соседей, рапорты в трех папках: Малар, Тревело, Гурен.