— Подойди сюда, — приказал он.

Мексиканец шагнул из кювета на дорогу.

— Повернись спиной ко мне.

Мексиканец не двигался, но жестокий удар стволом автомата по лицу заставил его повиноваться.

— На колени!

— Сеньор, моя ничего не видел. Я вам плохо не делать. Я сейчас иду домой в Мехико.

Дикая боль от удара дулом автомата по позвоночнику заставила его взвыть.

— На колени.

Он повиновался. Опускался он медленно. Его ждала смерть, и теперь он это понимал. Выстрел снесет ему полголовы. Он подумал о жене и детях там, дома, в деревне под Гвадалахарой. Сидят сейчас, наверное, за столом, обедают в общей комнате, там же, где все они и спят и живут. Наверное, никогда не узнают, что с ним случилось. Жена небось подумает, что он остался насовсем в Лос-Эстадос-Унидос. Решит, что он завел себе другую, будет плакать, и дети — тоже. И придется ей выйти на панель, чтобы заработать детям на еду, или рыться на городской свалке. Коленками он ощущал покрытие дороги — твердое и мокрое. Он снял шляпу и, прижав ее к тощей груди, начал молиться:

— Иису…

Продолжить он не успел. Приклад автомата проломил ему затылок, и он упал лицом на дорогу, все еще сжимая в руках шляпу.

Человек с автоматом вернулся в машину, а затем тщательно и расчетливо проехал по неподвижному телу — один раз по груди, затем задним ходом — по голове, раздавив ее, как дыню. Потом вышел из машины и, осторожно обойдя ручейки крови, бежавшие по дороге, убедился, что Хулио никогда уже больше не заговорит. Удовлетворенный делом рук своих, он снова вернулся за руль, еще раз переехал труп и скрылся в темноте.