Едва я принялась за разборку вещей, как зазвонил дверной звонок. В руках у меня были пакеты с апельсинами.
— Откройте кто-нибудь! — крикнула я детям, но они, должно быть, не услышали, возясь у себя в мансарде. «Вот разбойники!» — подумала я и, на ходу вытирая руки кухонным полотенцем, поспешила к входной двери. Однако до нее я не дошла: Хедер Микель надоело ждать, она вошла в дом и остановилась в дверях кухни, худенькая, большеглазая, немного, как всегда, грустноватая; ее темные глаза приветливо лучились; позади нее стояли хорошенькие девочки-двойняшки в чистеньких летних платьях и весело мне улыбались.
Я широко раскинула руки, и все трое вмиг оказались в моих объятиях.
Глава 2
С Хедер мы познакомились четыре года тому назад на выставке картин ее мужа, Элджера. Раньше он был психоаналитиком, а потом занялся живописью. Это был высокий, темнобородый, мрачноватого вида мужчина, замкнутый и неразговорчивый. По зиме Микели жили в Нью-Йорке, на Верхнезападной стороне. На мой взгляд, не было ничего удивительного в том, что работы Элджера не пользовались успехом: его холсты производили такое впечатление, что художник просто брал один тюбик за другим и выдавливал из них краски на полотно как попало. Сам Элджер был мне не очень интересен — в нем было слишком много эгоизма. Хедер и дочери просто боготворили его, я же находила его неприятным и подозревала в нем порочные наклонности.
А Хедер мне полюбилась сразу — такая тщедушная, хрупкая, с усталым лицом, темными глазами и длинными темными волосами, которые она заплетала в косу, спускавшуюся по спине до талии. Руки у нее были худые, запястья и лодыжки узкие, фигура тонкая и стройная. Одевалась она более чем скромно, в широкую одноцветную накидку, а обуви не носила вовсе — ни зимой, ни летом. В ней было что-то от хиппи, и мне это нравилось. Ее девочки, Анджела и Джудит, очень походили на мать; годами они приближались к моим внучатам, и все четверо быстро сдружились.