— Уже встала. В девяносто третьем мэрию с легкостью сдали, но не Останкино, — сказал такой же пожилой и столь же опытный человек, половину своей жизни мотавшийся по зарубежьям в качестве корреспондента, но не удостоившийся попасть в сверхсекретные анналы и потому живший под своей собственной фамилией — Миронов.

— Погоди, Алексей, не перебивай. Нас вот обгадили с ног до головы. За репрессии? Как бы не так! За то, что мы кое с кого маски сдирали.

— Хотя были и репрессии…

— Были. А кто в этом виноват? Я? Ты? Или Федор?

Узловатым стариковским пальцем Ленард ткнул в плечо третьего собутыльника, который тоже жил под своей собственной фамилией — Кондратьев.

— Сталин виноват…

— Ах, Сталин! Репрессии начались в семнадцатом году, когда Сталин был, можно сказать, никем. Целые общественные формации уничтожались дворянство, офицерство, купечество. Так называемая мировая общественность протестовала? Как бы не так! Пока речь шла о бедах России, никого там, за бугром, это не беспокоило. Там на российские пироги очень давно, может, лет двести, разевают рты. Да громадину Россию целиком было не проглотить. Значит, надо разодрать ее на части. Давняя мечта-то, очень давняя. Было много заговоров, и один чуть было не увенчался успехом. После революции мировая закулиса обрела надежду. Помешал Сталин. Ему тоже было наплевать на русский народ. Но ему было не все равно, чем править. Дай волю перманентным революционерам, и ослабленную, раздробленную Россию по частям скормили бы зарубежным свиньям. Сталин был тщеславен, как все великие владыки в истории. Он желал владеть не уделом, а большой и сильной державой. И он стал строить новое государство в границах Российской империи, не щадя тех, кто мешал этому. Жестоко? Но кто из великих не был жесток?..

Что-то звякнуло за окном, вроде как ветер шевельнул жестянку подоконника, и все насторожились. Ленард привстал и снова сел, засмеялся.