отношении никак не должны считать мыслителями всех людей, читающих и пишущих

философские сочинения. Рутинер, буквоед и филистер, к какой бы школе он ни

принадлежал и какою бы наукою он ни занимался, всегда будет работать по

обязанности службы, никогда не почувствует наслаждения в процессе мысли и

поэтому никогда не составит себе понятия о чарующей прелести самоуважения.

Дело в том, что все можно обратить в механику. У нас обращено в механику

искусство надувательства, а в Западной Европе, со времен средневековой

схоластики, в механику превратилось искусство писать ученые трактаты, рыться

в фолиантах и получать самым добросовестным образом докторские дипломы, не

переставая верить в колдовство или в алхимию. Закваска рутины так сильна, что многие немцы и англичане находят возможным заниматься даже естественными

науками, не переставая быть, по своему миросозерцанию, чисто средневековыми

субъектами. От этого выходят презабавные эпизоды. Например, знаменитый

английский анатом Ричард Оуэн (прошу не смешивать с социалистом, Робертом

Оуэном) упорно не желает видеть в мозгу обезьяны одну особенную штучку

(аммониевы рога), потому что существование этой штучки у обезьяны кажется

ему оскорбительным для человеческого достоинства. Ему показывают, Гексли из

себя выходит, а тот так и остается при своем. Не вижу, да и только {13}.

Любопытно также послушать, как Карл Фохт беседует с Рудольфом Вагнером, чрезвычайно замечательным физиологом и в то же время еще более замечательным

филистером {14}. Но Оуэн и Вагнер во всяком случае превосходнее

исследователи; они смотрят во все глаза и сильно работают мозгом, когда

вопрос не слишком близко подходит к их сердечным симпатиям. Напряженное