Помню, он отходил в 23 часа 21 минуту, и Раффлс сильно расстроился, узнав, что до Кенсальского холма он не идет. Нам пришлось сойти в самом Уиллесдене и пешком пройти по его улицам в направлении довольно открытой и совершенно незнакомой мне местности. Я не сумел бы вновь разыскать тот дом. Помню тем не менее, что часы начали отбивать полночь, когда мы все еще брели по темной пешеходной тропинке, которая вилась среди лесов и полей.

— Уверен, — сказал я, — что мы застанем его спящим в своей постели.

— Надеюсь, так оно и будет, — мрачно подтвердил мои слова Раффлс.

— Следовательно, ты намереваешься вломиться к нему без спроса?

— А как иначе ты себе это представляешь?

Я вообще никак себе этого не представлял: моя голова целиком была захвачена мыслью о самом ужасном из преступлений. По сравнению с ним взлом всего лишь сущий пустяк, хотя и взлом тоже мог бы вызвать определенные возражения. Причем, с моей точки зрения, возражения эти носили бы абсолютно объективный характер: наш клиент очень хорошо знал грабителей и их приемы. У него наверняка должно было иметься огнестрельное оружие, которое он вполне мог бы применить первым.

— Лучше и не придумаешь. — (Раффлс видел меня насквозь.) — Тогда это будет поединок, схватка один на один, и пусть черт заберет того, кто отстреливается хуже. Уж не считаешь ли ты, что я предпочитаю грязную игру? Но он должен во что бы то ни стало умереть. В противном случае у нас будут крупные неприятности и мы надолго засядем.

— Уж лучше это, чем убийство!

— Тогда оставайся здесь, добрый мой приятель. Я предупреждал тебя, что ты мне не нужен. А вот и тот самый дом. Итак, спокойной ночи.

Но я не видел никакого дома. Мои глаза рассмотрели лишь угол какой-то высокой стены, торчавшей в совершенно пустынном темном месте и поблескивавшей наверху — при слабом свете звезд — осколками битого стекла.