— Вздор!

— Это твое сугубо личное мнение, Кролик. Я вовсе не имел в виду, что на нем надо обязательно завалиться. Я тебе и прежде уже говорил, что из всех живущих на земле людей величайший тот, кто совершил убийство, но не был пойман. По крайней мере он один из величайших людей, несмотря на то что убийцы редко способны истинно оценить самих себя. Только лишь задумайся об этом! Представь: ты заходишь в клуб и разговариваешь с людьми, вероятно, говоришь даже о самом убийстве, зная, что совершил его ты, и мысленно воображая, какими бы стали лица присутствующих, если б они только об этом узнали! О-о-о, это было бы великолепно, просто великолепно! Ну, и кроме того, если тебя поймают, то тебя будет ждать трагическая, но быстрая кончина. Следствие закончится в течение считанных недель, дело сразу передадут в суд. Тебе посвятили бы несколько специальных сообщений или даже экстренных выпусков газеты, придав этим твоей смерти ореол значительности и избавив от необходимости гнить в полной безвестности.

— Ну, ты молодец, старина Раффлс! — весело сказал я. — Я почти прощаю тебе твое дурное настроение во время ужина.

— Но я, Кролик, не шучу, я никогда не говорил более серьезно.

— Давай-давай!

— Повторяю: я не шучу.

— Но Боже мой, ведь ты прекрасно знаешь, что можешь пойти на все что угодно, кроме убийства.

— Я прекрасно знаю, что намерен сегодня вечером совершить убийство.

До этого момента А. Дж. Раффлс сидел в кресле, глубоко откинувшись на спинку, по форме напоминавшую собой седельный вьюк, и внимательно наблюдал за мной из-под полуопущенных век, а тут вдруг резко наклонился вперед, и его глаза мгновенно приблизились к моим, блеснув холодком стали, наподобие вынимаемого из ножен клинка. Эти глаза потрясли меня и ускорили работу моей головы: я больше не сомневался в серьезности его слов. Я знал этого человека и, увидев его крепко сжатые кулаки и стиснутые зубы, понял, что он готов совершить убийство. Более того — в его холодных голубых глазах я прочитал готовность совершить пять сотен убийств.