- То есть как под жердиной?..

- А вот так: под. Подогнула ноги, как пес, проползла, пролезла внизу.

- И даже жердину не сбросила, - добавил конюх. - Уши прижала, хвост между ног.., чокнутая, точно!

- Этого не может быть, - подумав, вынес Зигмусь свой приговор.

- Мы это сами видели, все трое, - сказал старый Гонсовский, - минуту назад. Моника, забери-ка ее оттуда, пусть не травит пастбище. А, Зигмусь, это ты... Слушай, что он все-таки с ней делал? Ты его знаешь, этого городского придурка?

- Да ничего он с ней не делал. Он вообще не способен что-либо делать. Такой заспанный разиня, какого еще свет не видал, куда ему там заниматься лошадью! Нет, серьезно, она что, пролезла внизу?

- Так я же тебе и говорю!

- Если это вы говорите, поверю...

- Вовсе не обязательно. Признаться, я бы и сам не поверил, кабы не видел собственными глазами.

- Но это она сама по себе так, потому что о придурке тут и говорить нечего.

- Так я ж и сказал, - упрямился конюх, - чокнутая. И с ней, вот попомните мое слово, еще наплачемся. Чтоб меня старая кляча покусала, коль я что не так сказал!

- И покусает, Антоний, потому что ничего такого не будет, предсказала Моника, возвращаясь с кобылой в паддок. - Это моя золотая девочка, хорошая и воспитанная, только пугливая немного. Антоний видел, как она сама ко мне подошла.

- Да потому что панна Моника любого коня приручит. А кобылка-то не голодная, на пастбище она просто полакомиться полезла.

- Надо жердину опустить, - решил Гонсовский. - Или - еще лучше добавить по одной по всей ограде, пониже. Иначе она все время будет так лазать, потому что ей, как видим, это никакого труда не составляет.

Флоренция положила голову на плечо Монике и прижалась к ней. Зигмусь с безграничным восхищением смотрел на великолепно очерченный храп и слегка раскосые сияющие глаза. Он вынул из кармана антоновку и подал кобыле на ладони. Флоренция съела угощение с большой охотой, а потом стала обнюхивать Зигмуся, толкая его под подбородок шелковистыми ноздрями.