- Надо за ней послеживать, потому что она большая лакомка, - вздохнула Моника. - А вообще-то она форменное чудо! Зигмусь, у тебя не только глаз наметанный, но, наверное, и нюх! В последний момент ты ее у этого дебила отобрал! Она ведь скакала, только когда ей самой хотелось. Хорошо, что ей это нравится, а то ведь она уже начинала салом обрастать. Кроме того, ты можешь себе представить, что она до сей поры седла и не нюхала?! Ничего на спине не носила!
Зигмусь только головой покачал. Он вспомнил, что слышал, как этот придурок вроде как с лошадьми играл в конюшне. Конюшен возле хибары-пугала видно не было, значит, их заменял хлев. Кроме того, интересно, как он с ними там мог играть... Взаимно лягались они, что ли, или кусались?..
- Он ее только выпускал побегать? - неуверенно спросил он.
- И того не делал! Говорю тебе, она бегала столько, сколько хотела! У нее уже пузо расти начинало, я-то думала, что от обжорства, а оказалось от застоя! Еще немного - и она стала бы точь-в-точь как мать, у меня в глазах темнеет, когда я об этом болване подумаю! А развита она - сам видишь - почти как двухлетка, на нее уже два месяца назад можно было садиться!
Зигмусь поддакнул, кивая головой. На лице его ясно читалось изумление пополам с недоверием. Он сразу подумал, что сам попробует сесть на лошадь и посмотрит, что из этого выйдет. Он заранее был уверен, что с этой лошадью ничего нельзя добиться силой, только добротой...
- А я вам говорю и говорю: чок-ну-та-я, она чокнутая и есть, - снова влез в разговор конюх, причем в голосе его помимо неодобрения слышалась нежность. - Веточки боится.
Флоренция, которую Моника похлопала по крупу, понеслась легким галопом по огромной леваде. В одном углу после каждого поворота она останавливалась как вкопанная, взрывая землю копытами, вставала на задние ноги и пыталась дотянуться губами до листьев растущей там липы. Все нижние ветки липы были уже ободраны, поэтому у нее не очень получалось сорвать листок. Она оставляла свою затею, опускалась на все четыре ноги, а потом снова бросалась в галоп.