- Она всегда так? - спросил Зигмусь с интересом.

- Всегда. На нашем лугу она еще ни разу не перешагнула тот малюсенький ручеек, бегает только по половине пастбища. У тебя надолго отпуск?

- На неделю. Неделю я тут побуду, ладно? Попробую на нее сесть, а? Ведь ей уже год и почти семь месяцев, ну, шесть с половиной, она первого января родилась! Машина, а не лошадь!

- Может, и лучше, что этот пижон ее не трогал, еще испортил бы...

Флоренция с самого начала оказалась существом чувствительным. Она полюбила не только Монику, но и Зигмуся, к старому Гонсовскому она питала пугливое уважение, конюха милостиво терпела, а к остальным человеческим особям относилась весьма различно. После старательного обнюхивания она оказывала им вежливую покорность или, наоборот, непримиримую враждебность, и на непоколебимость ее чувств никакая сила не могла повлиять. Монике и Зигмусю она позволяла все, что угодно.

Поседлать себя она дала сразу же, и по непонятным причинам ей это даже понравилось. Моника утверждала, что Флоренция, как настоящая женщина, любит быть хорошо одетой. Кобылка оглядывалась, пытаясь посмотреть на седло и прочую амуницию, ее заинтересовали стремена, поэтому ей подобрали снаряжение как на парад.

- Лучше, чтобы ты начал, Зигмусь, - беспокойно сказала Моника. - Ты лепе, а я на нее потом сяду... Ну, ни пуха ни пера!..

Она подставила руки, Зигмусь оперся и вскочил в седло. Флоренция вздрогнула, но в тот момент она была занята тем, что пыталась вытолкнуть изо рта удила, и у нее ничего не получалось. С этим она смирилась, тяжесть на спине приняла снисходительно, не выказывая ни малейшего желания избавиться от балласта. Старый Гонсовский отошел в сторону, Зигмусь разобрал поводья. Флоренция с минуту постояла неподвижно, а потом вдруг понеслась.