Зигмусь был прирожденным конником, наделенным искрой Божьей. Он раньше научился держаться на лошади, чем ходить на собственных ногах. Исключительно благодаря этим талантам он не упал, потому что Флоренция стартовала, словно выстреленная из рогатки. Время от времени она умеряла свой бешеный галоп, пытаясь пройти часть пути на задних ногах, но никаких других штучек не выкидывала. Потом она возвращалась к невыразимо прекрасному, плавному, роскошному галопу, который нес ее, словно лодку по течению быстрой реки. Зигмусь чувствовал ее всем своим телом, чувствовал радость лошади, какой-то триумф в этом галопе, счастье от работы всех мускулов и пружинистых сухожилий. На миг его охватило радостное упоение, и не было никаких сомнений, что упоение было взаимным.

- Чудо ты мое! - прошептал он почти набожно.

Его ощущения оборвались, как топором отрубленные, потому что Флоренция домчалась до ручейка. Зигмусь, к счастью, умел ездить и на мотоцикле. Почти падая на бок, лошадь сменила направление и развернулась при одном только виде страшного препятствия, и получилось это совсем похоже на вираж мотоцикла на гальке. Быстро придя в себя, Зигмусь попытался слегка притормозить Флоренцию, но она только мотнула головой, взбрыкнула задними ногами и помчалась к финишу, где стояли Моника и ее отец.

- Да, пэйс у нее точно есть! - сказал с уважением старый Гонсовский.

- Не слишком ли много для первого раза? - забеспокоилась Моника.

- Посмотрим...

Конец лужайки Флоренция восприняла нетипично: не как конец пробежки, а как что-то вроде промежуточного финиша. Она развернулась - правда, не так нервно, как перед ручейком, но столь же элегантно - и снова помчалась на луг.

- Господи, помилуй! - простонал в панике Зигмусь и вложил все свои силы в то, чтобы замедлить ход лошади.