Он должен был начать учить ее послушанию, но ни за что на свете не хотел дергать и калечить ее бархатные губы. Он стал осторожно и нежно, хотя и решительно натягивать поводья. Кобыла, почувствовав твердую руку, неохотно послушалась, укоротила шаг, замедлила, свернула, куда ей велели, перешла на рысь, потом пошла шагом. Это был весьма характерный шаг, передние ноги шли спокойно, а задние словно танцевали вальс. Так они и вернулись на старт.

- И что она не ладит с этим ручейком? - спросил Зигмусь, сияя от счастья. - Десять сантиметров воды... Господи Иисусе, вот это лошадь! Рот мягкий, несет, как ангел на крыльях, я все время ее придерживал. Если она не поскачет на длинные дистанции, то я просто сосиска с капустой!

Старый Гонсовский заботливо оглядел кобылку. Флоренция, приплясывая, рвалась скакать дальше. Было совершенно ясно, что эта игра понравилась ей больше всего на свете.

- Этой ее масти я не могу понять, - протянул он задумчиво. - От Сарагана получались в основном серые лошади, разве что в мать шли. Но эта целиком вороная, а мать у нее была караковая. В кого ж это она?

Невзирая на кипящий в нем восторг, Зигмусь сумел вовремя прикусить язык. Тоже мне вопрос, в кого это она! Дьявол был черным, как настоящий дьявол. В отца, разумеется! И остальные ее достоинства тоже в отца, вот только Дьявол никаких ручейков, веточек и травок не боялся. Она его догонит и перегонит, ей-ей, может, будет лучше легендарной Ведьмы...

- Я боялась, что она устроит родео, - призналась Моника. - Хотя я ложилась ей на спину, и она мне ничего на это не сказала, ей даже нравится, но я думала, что она просто ласкуша такая. На тебе, милая, на, скушай...

Флоренция жадно слопала два кусочка сахару и ясно дала понять, что ей хочется еще побегать. Зигмусь снял с нее седло и оголовье, в ответ на что лошадь очень недовольно заржала.

- Я же говорила, что ей нравится быть нарядной, - заметила Моника.