Я всегда с завистью смотрел, как на занятиях взрослые всадники на конях скакали черезбарьеры. Музыканты скакали тоже, но мне не разрешалось, хотя я был уже большим - мне шел две-надцатый год. Пока взрослые скакали, я на своей кобылке ездил шагом вокруг да около.
Но однажды старшина Лашин, наш баритонист (фамилия его почему-то мне запомнилась), смягкой и доброй улыбкой обратился ко мне: "Докшицер маленький (так меня называли потому, чтов оркестре были еще два Докшицера, Лев и Александр), а ну, попробуй тоже!"Наблюдая за взрослыми, я усвоил, что когда конь идет на прыжок, всадник, помогая ему,привстает в седле, отпускает поводок и пружинит в коленях. Так я и сделал. Барьер был невысокий.
Лашин разогнал мою старушку - ей, очевидно, было в радость вспомнить былую прыть, - япривстал на коленях, готовый к прыжку... Но лошадь вдруг остановилась перед самым барьером,как вкопанная! От неожиданности я перелетел с седла на ее шею и, потеряв поводок, судорожноухватился руками за гриву. По инерции она тоже не смогла устоять и, с места перескочив черезбарьер, начала метаться по полю, стараясь сбросить меня с шеи. Если бы взрослые не остановилиее, я бы мог оказаться под копытами...
Капельмейстер оркестра (теперь говорят дирижер или начальник оркестра) АнатолийИгнатьевич Чижов позаботился о моей учебе в общеобразовательной и музыкальной школах. Впервый год службы меня не брали летом на ежедневные лагерные учения, куда с утра, под звукиоркестра, отправлялись все эскадроны полка. Меня оставляли у лагерных палаток заниматься.
Поскольку я еще не знал, как это делать и насколько это необходимо, то отвлекался и большеевремя проводил на спортивной площадке с мячом или вертелся по-обезьяньи на трапециях.