Железновский резко повернулся ко мне, взял меня слегка за грудки. Я оттянул от себя его руку.

- Ну, ну! - усмехнулся он, возвращая машину в чуть заметный след. Ты, брат, в историю лезешь.

- Я не лезу в историю, - раздельно, почти по слогам сказал я. Только не люблю, когда меня берут за грудки и снисходительно предлагают дружбу, прямо скажем, невысокого качества.

- Обиделся! - засмеялся он. - Конечно, обиделся... Но ведь и я на тебя обиделся... Если по-честному говорить, туда ему, подонку, и дорога! Пусть сбежал! Нам с тобой лучше! Ты ведь с его женой танцевал в Доме офицеров. И оглядывался: нет ли рядом мужа?.. У меня ее из-под носа увел, старшина!

- Погоди, погоди! Ты был тогда в гражданском?

Я все сразу вспомнил: как был на танцах (политотдел выделил мне "вольную": хотя я служил срочную, но ведь был на майорской должности, получал офицерские деньги и по выделенной этой "вольной" имел право посещения, причем в любое время дня и ночи, всего гарнизона), как упоенно танцевал и как у какого-то шмакодявки гражданского увел из самых его рук очаровательную женщину. Если это был он, Железновский, и он знает, что она жена коменданта, сбежавшего за кордон, то, следовательно, мы с ним ее знаем. И если это была она, трудно представить, как от такой женщины можно куда-то бежать?

"Додж" вкатил на дурные земли. Конечно, я не знал этого слова "бедленд". Я не знал английского языка. Железновский знал и это слово, и говорил по-английски и по-французски. Я не знал тогда, что он сын известного генерала. Даже известный генерал не мог оградить его после проступка, который совершил Железновский. Пришлось снять с него звездочку и отправить сюда, в ад и пекло, где, как пишут, местный сухой юго-западный или южный ветер, направленный из Афганистана в районы Западного Памира и верховий Амударьи, ветер, называемый афганцем, нещадно несет вам в лицо сухую пыль и угнетает не только вялую жалкую растительность, но и любые, даже самые сильные человеческие души.