Они снова посмотрели на фотографию. Хелле выглядела на свои годы, ее сорок два ясно прорисовывались морщинками вокруг глаз. Над верхней губой тоже были заметные морщинки. И все-таки в лице была свежесть — в прямом взгляде, в упругой коже на горле и щеках.

— Язык отрезали, когда она еще была жива, — сказал Ингвар. — Вот как мы сейчас себе все это представляем: она потеряла сознание, оттого что ее душили, и потом ей вырезали язык. Крови вытекло очень много, так что она наверняка была еще жива. Может, убийца именно так все и задумал, а может...

— Такие вещи невозможно просчитать, — перебила Ингер Йоханне и нахмурилась. — Я имею в виду, душить до потери сознания, а не до смерти. Он, скорее всего, считал, что она умерла.

— Смерть все же наступила от удушья. Он должен был закончить руками, после того как вырезал язык. — Ингвар поежился и добавил: — Ты это видела?

Он взял в руки коричневый конверт, посмотрел на него несколько мгновений и отложил в сторону, так и не раскрыв.

— Только одним глазком, — ответила Ингер Йоханне. — Обычно я спокойно реагирую на фотографии с места преступления. Но теперь, после Рагнхилль, я... — Она закатила глаза и спрятала лицо в ладонях. — Я плачу из-за любой ерунды! — почти прокричала она, потом одумалась и прошептала: — Такие фотографии меня особо не трогают. Обычно... — Она решительно вытерла глаза и попыталась улыбнуться. — У мужа Фионы железное алиби.

— Алиби не бывают железными, — возразил Ингвар.

Он снова положил руку ей на спину, ощущая тепло ее тела через тонкий шелк.

— Но в данном случае, — продолжила Ингер Йоханне, — если не железное, то уж по меньшей мере близкое к тому. Он был у своей матери вместе с Фиореллой. Спал с ней в одной комнате, потому что в гостях были еще и его сестра с мужем. У сестры было расстройство желудка, и она почти не спала всю ночь. Плюс...