Я пояснила, что откладывать мне нечего – все уходит на семью, и назвала сумму, которую получаю за роман. Лешкина челюсть поползла вниз.

– Не может быть, – ляпнул он через некоторое время, даже забыв о коньяке.

– А ты, Леша, попробуй что-нибудь написать и отнеси в издательство. Посмотрим, сколько тебе предложат.

Лешка почесал репу. Потом еще раз обвел глазами мою кухню. Встал, самолично заглянул в холодильник. Я сидела молча. Не хотелось напоминать, что у меня (не у нас, а именно у меня) двое детей-подростков, причем разного пола, которых обувать-одевать надо, не говоря о том, что их нужно еще и кормить. Два деда (один из них Лешкин отец) тоже фактически на мне, их пенсии я не беру в расчет: пенсии ими рассматриваются как взносы в фонд зеленого змия, и я ничего не могу с этим поделать. Так что мои гонорары (мой единственный источник дохода) и Надеждины подачки идут на прокорм и одевание-обувание пяти человек. Хотя Лешка, между прочим, мог хотя бы помогать своему родному отцу. Про детей вообще молчу.

Переварив полученную информацию, бывший засосал полбутылки сразу («Генетика – страшная сила», – подумала я, вспоминая свекра на этой же кухне и на том же самом месте. Правда, Лешкин отец употребляет гораздо более дешевые напитки), опять извлек из кармана сотовый и велел своему детине теперь обеспечить нас продуктами питания, что и было исполнено. Я решила, что неделю могу не ходить в магазин.

Но больше всего меня интересовало, зачем бывший все-таки приперся.

А он жаловался на свою судьбу несчастного миллионера, которого никто не понимает и не любит. О существовании нежной, тонко чувствующей и ранимой души, признаться, узнала впервые. Никогда бы не догадалась, что она скрывается в этом холеном, раздобревшем на нефтяных хлебах теле. Я прослушала речь о том, как Леша много работает, какие вокруг все сволочи, как все хотят его надуть, обвести вокруг пальца, объехать на кривой кобыле, в общем, лишить бедного мальчика честно заработанного.